Протаптывая себе путь по заснеженной дорожке, сестры везли за собой санки. Два мужичка – один пожилой, тощий и сутулый, другой – помоложе и покрепче, взяв в конторе лом и лопаты, шли сзади, о чем-то негромко переговариваясь.
– Здесь, – сказала Женя, остановившись у оградки, которую узнала по одной ей известным приметам.
Калитка не открывалась. Тот, что помоложе, раскидал снег лопатой, и Женя вошла внутрь. Стряхнув снег с одного из крестов, она с удовлетворением прочла имя матери Николая Николаевича. Могила самого Николая Николаевича была слева. Ни креста, ни какого-либо другого памятника на ней, разумеется, не было, лишь невысокий холмик земли под трехнедельным снегом.
– Где копать будем, хозяйка? – спросил старший.
– Вот здесь, кажется, есть место – Женя показала рукой еще левее.
– Ладно. Хозяин – барин, – равнодушно сказал молодой и принялся отгребать в сторону снег.
Старший стоял с ломом в руках, глубокомысленно наблюдая за ним, а когда площадка была расчищена, поплевал на руки и ударил ломом промерзшую землю. Бил он точно и уверенно, можно даже сказать – профессионально, откалывая крупные комья земли. Младший подгребал землю лопатой и откидывал на кучу снега, где земля с ним и смешивалась.
– Слушай, хозяйка, – сказал старший, когда они прокопали землю сантиметров на двадцать, – хочешь, не хочешь, а придется тебе налить нам грамм по сто, да зажевать дать, не то мы, в такой холодине, до конца-то шиш докопаем. Никаких сил не хватит. Сама видишь, земля какая. Ее не только ломом, пушками не прошибешь.
Женя протянула ему бутылку и хлеб, он отломил, примерно половину, разделил на две части, достал из кармана стакан и, оторвав зубами пробку, налил больше половины стакана отвратительно пахнущей водки.
– Давай-давай, подкрепись, Серега.
Молодой выпил залпом и, взяв ломоть хлеба, начал, не торопясь, со смаком, его жевать. Старший налил, примерно, столько же себе, выпил, крякнул, занюхал рукавом. Оставшуюся водку и хлеб протянул обратно.
– На, держи…и подожди, хозяйка. Сейчас пять минут посидим, и дальше пойдем.
А еще через несколько минут он встал и взялся за лом.
– Ладно, хватит. Пошли, Серега! – громко сказал своему напарнику и, захватив стоящую у оградки вторую лопату, двинулся в сторону конторы. Младший, пожав плечами, шагнул следом.
– Подождите!.. Куда же вы?.. – закричала Ляля. – Да что же вы делаете?.. Что же вы делаете, сволочи?!.. Мы же договорились!..
– А подавитесь вы вашей водкой! – обернулся старший, сплюнул себе под ноги и добавил к сказанному витиеватое грязное ругательство.
– Подождите!.. – Ляля уже бежала следом. – Хотя бы инструмент оставьте!..
– Оставим, что ли? – старший посмотрел на младшего. Тот кивнул. – Когда зароете, к конторе принесете. Вот так-то, дамочки.

Могильщики ушли, и две беспомощных женщины остались одни. Взяв в руки лом, Женя попыталась поднять его и ударить им в землю, но у нее, ровным счетом, ничего не получилось. Тяжеленный лом, пружиня, отскакивал от мерзлой земли. Ляля взяла лопату и попыталась копать – усилия ее были совершенно бессмысленными, и тогда она уселась в снег, и, тихо и бессвязно матерясь, заплакала, расписываясь в собственной беспомощности.
– А ну, перестань выть, – рявкнула на нее Женя. – Держи! – она протянула ей лопату. – Держи, тычь в землю и ищи, где земля мягкая.
– Здесь!.. Здесь, пожалуй, получится, – закричала Ляля, когда лопата в ее руках, почти по самую рукоять вошла в землю.
И Женя увидела, что это – то самое место, где три недели назад был похоронен Николай Николаевич. Наверное, это было кощунством, но делать было нечего…
– Давай копать. Сколько сможем. Насколько силы хватит…

И они копали. Копали изо всех сил. И когда наткнулись на твердое, как камень, тело Николая Николаевича, и земля под ним стала совершенно непроходимой, Женя сказала: «Хватит!».
Мать опустили в выкопанную, примерно, на метр яму, положили радом с зятем и долго зарывали смесью мерзлой земли и снега.
– Вот так… – сказала, вытирая пот со лба, Женя – Теперь у Николая Николаевича две матери, и обе рядом. И наша, что бы кто ни говорил, поближе.
– А что? – ответила приходящая в себя Ляля, может, так оно и нужно было? Может, так на роду написано?.. Давай-ка, милая, выпьем… выпьем то, что эти сволочи нам оставили… выпьем за помин души… Матери, Николая, Моти, и всех тех, кто уже ушел или скоро уйдет вслед за ними… Извини, стакана нет… придется из горлышка…
Запрокинув голову, Ляля поднесла к губам бутылку и сделала, залпом, несколько глотков.
– Держи! – протянула она бутылку Жене и, отломив кусок хлеба – боже мой, как же давно она не держала в руках такой кусок хлеба – впилась в него зубами.
Женя никогда в жизни не пила ничего крепче и больше, чем рюмка кагора, но сейчас она взяла эту бутылку. Взяла и, превозмогая отвратительный сивушный запах, тоже сделала несколько глотков.
А потом они долго сидели в снегу… и допивали эту бутылку… и Ляля плакала, а Женя только стискивала зубы…
А потом пуховый платок упал с Лялиной головы, и Женя заметила, что в ушах ее нет дорогих золотых сережек. Заметила… но ничего не сказала.
А потом они ушли. И Ляля не только не отнесла лопаты к конторе, но и закинула их, как можно дальше, в сугроб, а тяжелый лом, который закинуть куда бы то ни было, не могла, просто засунула в сугроб за первой, попавшейся на глаза, оградкой…

Вечером того же дня, Женя пришла на работу, взяла у сторожа ключ и, открыв цех, долго всматривалась в фотографию, с которой должна была писать плакат.
Опустившись на пол, она взяла в руки уголь, для того, чтобы прорисовать на холсте абрис величественного лица, и, неожиданно для самой себя – словно что-то прорвалось в запертой на замок душе – впервые за эти сутки, громко, в голос, заплакала.
Женя плакала, и слезы ее капали на загрунтованный холст… на котором совсем скоро, под ее твердой и уверенной рукой, появятся знакомые с детства усы и идеально ровная надпись, написанная строгим плакатным шрифтом: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!».

Владимир Безладнов 2006 г. Саров.